ГРУСТНЫЙ ПОНЕДЕЛЬНИК

Вся эта череда событий случилась в декабре 2024 года. Прямо за несколько недель до Нового года. В тот период, когда снег падает на Санкт-Петербург крупными хлопьями, в центре украшают город и все ходят в предвкушении подарков.

Меня тогда жизнь наградила новой работой в офисе пять на два, с которой я уже знал, что сбегу через год, а потом буду видеть отказы, потому что не отработал на предыдущем месте хотя бы пару лет.

В то утро я проснулся в половину седьмого, обнял жену, которая должна была ещё год назад найти себе мужчину на десять лет старше и улететь с ним в Испанию, но почему-то до сих пор этого не сделала, и пошёл собираться.

Классический ритуал до выхода занял тридцать минут. Почистить зубы, сплёвывая кровью из дёсен, уложить волосы во что-то подобающее тридцатилетнему мужчине, надеть всё, что налезет под тяжёлый пуховик, и выйти на холодный утренний проспект, не позавтракав.

Пока я выполнял утреннюю рутину, параллельно читал чат парадной. Ночью обсуждали соседей, которые громко отмечали что-то, отключение воды в первой, второй и третьей парадной, а также труп. Он привлёк моё сонное внимание. «Соседи, рядом с третьей парадной лежит тело, обходите это место с детьми».

Я вышел из парадной, и правда — это был труп. Он лежал под белой тканью, края которой колыхались на зимнем ветру. Вопреки ожиданиям, вокруг не было толпы, не вертелись судмедэксперты, полиция не опрашивала зевак. Вокруг вообще никого не было. Вот она, наглядная демонстрация философских утверждений: человек и правда умирает один.

Я бы хотел сказать, что это была единственная попытка самоубийства за неделю, но она была первой.

Проехав десять минут в переполненной маршрутке до станции метро, я спустился вниз. Поезд тоже был забит битком, красная ветка в половине восьмого утра вплоть до Техноложки никогда не даст присесть. Подневольный фитнес.

Уже к Балтийской вагон окончательно сформировал коллектив счастливчиков, которым надо на дальние станции ветки. У дверей стоял фриковатого вида мужчина за тридцать. Это был из тех парней, которые ходят в джоггерах с небольшим туристическим рюкзаком и поражают окружающих парфюмом из пота и пива. Он что-то активно записывал в кружки и рассказывал на камеру, хотя тип его контента — алкоблогерство или туризм — мне не был понятен.

Женщина за сорок в бежевом длинном пуховике. У неё были тёмные волосы с красноватым оттенком. В такой перекрашивают голову, чтобы скрыть начинающуюся седину. Первый выстрел в битве с невостребованностью, страхом одиночества и увяданием. Остальных я не запомнил, но вы можете взять пять-шесть человек из любого общественного транспорта и рассадить их в вагоне на свой вкус.

Добравшись до станции «Автово», поезд остановился так, что мой вагон наполовину был ещё в тоннеле. Двери не открывались. Спустя две минуты тишины люди начали переглядываться. Тихо, украдкой, не желая столкнуться взглядом и увидеть выражение лица соседа по вагону, стесняясь своего недоумения и ощущения, что произошло что-то плохое.

Я сам задержал взгляд на женщине с бордовыми волосами, а потом подумал, что глупо испытывать страх из-за того, что поезд остановился не там, где нужно, на две минуты. Это не помогло.

Я начал стараться вглядываться в людей на платформе: они также шли по своим делам. Кто-то шёл к эскалатору, кто-то от него. Не было криков, толпы зевак или других маркеров чего-то плохого. Я постарался сосредоточиться на новостях в телеге, но не смог.

Спустя время заметил, как люди по очереди начали подходить к концу вагона и что-то высматривать. Подходили, смотрели, уходили. Подошёл и я, но, как и другие, ничего не заметил. Мужчина в джоггерах и с туристическим рюкзаком что-то рассказывал, активно жестикулируя на камеру, опершись на дверь вагона. Женщина в пуховике сидела и с места пыталась разглядеть что-то за вагоном. Многие нервно стучали по клавишам телефона, предупреждая об опоздании на работе или учёбе, делились пугающим изменением в привычном порядке действий с близкими.

А потом кто-то закричал.

Крик был протяжный, истеричный, наполненный болью. Таким, каким должен быть крик, когда открываешь глаза, а над тобой тридцать тонн железа, которые пронеслись по тебе несколько минут назад. Это был крик, когда не понимаешь, почему ты не чувствуешь своих конечностей — потому что у тебя шок или потому что их нет. В общем, крик человека, который прыгнул под поезд, но выжил.

В вагоне все занервничали, взгляды стали откровенными, никто не скрывал страх. Все сразу подошли к краю вагона. Между нашим и следующим вагоном стоял мужчина. Обычный мужчина лет тридцати пяти, в пуховике и брюках. Судя по одежде, это был обычный свидетель прыжка, а не работник метро. Он светил фонариком и что-то пытался разглядеть в темноте между вагонами. Крик продолжался.

Все расселись по местам и начали ждать. Через минуты полторы крик перерос в вой, а потом в скулёж собаки, которой отдавили лапу. А дальше произошло то, чего не ожидал никто. Человек, которого переехал поезд метро, заговорил. Он крикнул: «Мне больно».

Женщина в пуховике ухмыльнулась и, глядя на меня, произнесла: «Ну ещё бы».

В этот момент я её возненавидел. Возненавидел за то, что она прячет свой страх за маской показного цинизма, за её едкий комментарий, за каждую морщину, которая поднялась, когда она ухмыльнулась, за каждый дрогнувший мускул. Мне захотелось встать и ударить её, ударить так, чтобы она упала, а потом продолжать бить и кричать: «Теперь тебе не смешно, сука? Больше ничего не хочешь сказать?» Бить так, будто бы каждый удар помогал ей больше сопереживать человеку под вагоном.

Мужчина в джоггерах перестал снимать и даже снял солнцезащитные очки. На удивление его эмоции были самыми искренними. Возможно, он даже протрезвел.

К мужчине, который светил фонариком под поезд, подошло ещё человек пять. Трое зевак, полненькая девушка лет двадцати двух-двадцати пяти с прямыми крашеными волосами и накачанными губами в форме работника метро, и упитанный мужчина лет сорока пяти-пятидесяти, лысеющий, тоже в форме.

Я видел, как девушка смотрела в проём, что-то говорила и улыбалась. Её улыбка вызывала ещё большую ненависть, чем у женщины в пуховике. Мужчина под вагоном продолжал выть, иногда повторяя: «Мне больно».

Соседний вагон открылся, толпа людей покинула его. Никто не задержался, все пошли на выход из метро. Это происшествие привлекло на удивление слишком мало внимания.

Под вагоном послышалось движение — видимо, работники метро сами занялись извлечением бедолаги. Оттуда же послышался мужской голос: «Ты нахрена прыгнул?»

«Хотел умереть», — провыл неудачливый суицидник.

«Нахрен вы все туда торопитесь», — ответил мужской голос.

Движение под вагоном продолжилось. Я спустя минуту решился подойти к краю и увидел, что обладателем голоса был тот сорокапятилетний лысеющий мужчина в форме. Рядом лежал парень, который прыгнул под поезд. Спустя время его вытащили на перрон. Люди всё также просто шли по своим делам, бросая редкие взгляды.

Тут я смог разглядеть его получше. Парень лежал неподвижно. Его коричневая куртка была порвана, на теле были следы с вырванными кусками мяса. Из них капала кровь. Жутко стало, когда это тело пришло в движение. Судя по всему, ему перебило позвоночник или поезд прошёлся по всем конечностям, кроме левой руки. Парень начал махать влево-вправо единственной шевелящейся рукой. Точнее, он то перекидывал её через торс направо, то возвращал обратно. Выглядело так, будто он кого-то приветствует по мере своих возможностей.

Ещё минут через пять тело унесли, а наш вагон выпустили. Сначала я хотел вызвать такси, но потом заметил, что поезд уехал — значит, придёт следующий. На работу в этот день я опоздал.

Вечером из чата парадной узнал, что девушке, которая покончила с собой ночью, было тридцать пять лет. Она сидела на антидепрессантах, ходила к врачу, но, видимо, то, что её гложет, победило, съело, забрало себе. Она не справилась. А возможно, она просто неудачно проснулась ночью и попала в ту точку, когда реальность кажется чуть дальше, чем обычно, а пелена боли плотнее. Просто проснулась и попала в тот момент, когда гормональный фон, настроение, паническая атака, недосып или любые другие вещи делают каждый вдох невыносимым, и тогда смерть побеждает жизнь. Побеждает ещё до того, как останавливается сердце и твои кости встречаются с твёрдой поверхностью асфальта.

В четверг я снова встал на работу. Быстро посмотрел ленту, в чате парадной не было ничего интересного, о девушке все забыли. Наспех оделся, залил в себя кофе и побежал. Выходя из парадной, я снова увидел белую ткань. По очертаниям было понятно, что под ней находится. Опять никаких карет скорой помощи, полицейских или зевак. Удивительно, но мне показалось, что на улице было даже тише, чем обычно. Я тоже не стал задерживаться.

Вечером узнал, что труп принадлежал мужчине за пятьдесят. Больше информации не было. Тем вечером я почему-то не мог уснуть. Я думал. Сначала подумал, что это первый суицид взрослого мужчины, который я вижу. До этого ни в кино, ни в музыке, ни в книгах не бросались под поезда или не вышибали себе мозги мужчины за пятьдесят.

Второе, о чём я подумал: как он это сделал? Он женат? Если да, то поцеловал ли он жену перед прыжком? Она проснулась? Он сказал ей, что пойдёт покурить на лестничную клетку? Он вообще курит? Наверняка у него грубая рука, она дрожала, когда он касался кирпича на общем балконе? Обратил ли он вообще внимание на последний тактильный отклик поверхностей в своей жизни?

Так я и уснул. За две недели до Нового года произошло три самоубийства и один дерьмовый понедельник.