Эдуард шёл против ветра, который развевал его длинные русые волосы. Подставляя их под сильный поток, он чувствовал себя романтизированным героем какого-то фильма. Идя по мокрой, усыпанной листьями дорожке, в глаза ему бросалась красота этого вечера. Он заметил её только сейчас, когда вокруг не было людей, а по щеке стекали капли дождя.

Мир казался мёртвым, и именно это привлекало его в этой прогулке. В голове проскакивали мысли о том, чтобы остаться спать на улице, но слабое здоровье не позволяло.

Каждая деталь этого дня казалась невероятно отличающейся от воспоминаний прошлых. Он стоял двадцать минут, наблюдая полёт оранжевых, отживших своё листьев.

— Почему я был так слеп раньше? — промелькнуло в сознании Эдика. — Неужели всё то, что я слушал от друзей, настолько затуманило мне голову и забрало возможность наслаждаться моментом?

Почему-то его охватило непреодолимое желание смеяться. После того как он сделал три круга вокруг своей оси, кашель взял своё и остановил безудержное тело.

— Наверно, так и рождаются интроверты. Они рождаются, веселятся, а потом теряют всё и наслаждаются тем, чего не отнять, — его захлестнули философские мысли.

Сегодня, потеряв всех, он нашёл себя.

Честь — иллюзорный идентификатор доброго имени и статуса. Эдуард всю жизнь пытался выставить себя в наиболее лучшем свете. Сейчас же он понял, что важны качество друзей и бескорыстность, а не их количество и одобрение, которые не давали ему быть свободным в полном смысле этого слова. Ведь мысли рождаются и умирают, не получив достаточно энергии для выживания. Состоя в группе единомышленников, сложно отличаться и давать своим мыслям волю. Желание быть в безопасности, быть в группе превышает любые другие желания, выбивающие из зоны комфорта.

Потеряв свою честь и вместе с ней предрассудки, мозг и сознание в целом попали в круговорот ощущений, никогда не испытанных в его скудном, закрытом мирке. Даже взор изменился: всё больше деталей впивалось в глаза, которые он жадно рассматривал, как будто в первый раз.

Его разум улетел в детство в поисках ответа на вопрос: когда я потерял эту блаженную возможность видеть? Во время путешествия по истории жизни пару моментов заставили его всплакнуть, некоторые принесли безмерную радость, а единицы — даже жажду мести. Это выглядело как мощнейший компьютер, проходящий через терабайты информации в долю секунды и смотрящий на тысячи экранов одновременно. Перебирая этот винегрет, он заметил ТО, с чего всё началось.

Восьмилетний мальчик с глазами, полными детской любознательности и чистоты, стоял и наблюдал за кучкой собак, которые ели еду, принесённую соседкой Наталией. Всё вроде бы ничего, но к ним хотела присоединиться более худая и старая собака. Хоть это и был всего лишь пёс, от него веяло безнадёгой и отчаянием. Глаза были красными и слезящимися, состояние шерсти желало лучшего из-за частых ран на коже и блох, свободно бегающих по телу бездомного животного. Такой образ не мог не вызвать жалости у добродушного ребёнка. Но его не приняли и отогнали с большой жестокостью. Собратья по виду ещё долго гавкали в сторону бедняги.

Эдик ещё с минуту простоял с пустым взглядом и спросил «Нату», как он её называл:

— Тёть Нат, почему они прогнали своего друга? Он ведь не сделал ничего плохого. Разве у них нет сострадания?

Ответ он получил в не очень подходящем для дошкольника холодном тоне:

— Этот бродяга другом у них не считался, он не из их стаи. Выживает сильнейший. Если ты сам по себе — ты не выживешь. В дикой природе сострадания нет, есть только инстинкты.

Раньше его мир состоял лишь из двух цветов: белого — добро во благо и без корысти, и серого — зло во благо, например строгие взгляды родителей, порицающие поведение мальчика и призывающие в сердце стыд. Теперь появился чёрный, символизируемый ободранной собакой и её одиночеством, наложившим на его сердце страх быть без друзей и стаи.

Теперь он понял, из-за чего его так пугала перспектива пить кофе в одиночестве, без возможности высказаться. И, скрывая все чувства в себе, состариться, так и не оставив после себя никакой памяти.

Обдумывая все свои прошлые мысли с нового угла зрения, который показывал всю величественность одинокого разума и его бескрайние возможности творить, не имея границ реального мира, на его лице появилась лишь ухмылка. Этот вечер мог по праву считаться самым важным моментом после его рождения. Ничто больше не могло родить в его сердце сомнений.

— Никто не вмешается в мои мысли, — почти незаметно тихо произнесли его уста.

Эдуард потряс головой так, чтобы волосы выглядели наиболее неряшливо, и с неистовой радостью в голосе заголосил на весь двор:

— Независимость, ты вернулась сквозь многие годы! Так позволь насладиться тобою!

И побежал куда глаза глядят, развевая на ветру свои волосы.

Теперь его мир снял завесу страха, дав ему возможность созидать.