Вечер был ни разу не чувственный. Я уходил от неё с ощущением сексуальной удовлетворённости, но чувств так и не испытал. После трёх расставаний она не смогла разлюбить меня, а я не мог выйти за рамки, в которые меня вогнала аромантичность.

Я стоял на старом сыром пирсе, который освещал лишь тусклый свет из окон её дома. Пирс стоял на краю нашего города и выходил в море. Знойный вечер, в котором слабо различались даже очертания собственных пальцев.

Успев отдышаться и унять бешеный стук сердца, я стёр из головы её мягкое, податливое тело и сел в лодку, обвитую тиной. Мой путь лежал к заброшенному городскому метро, где я обосновал свою хибару.

Веслом я направился вдоль деревьев и кустарников, растущих прямо из воды. Не знаю, что это был за сорт, но ему явно нравилась эта глинистая местность.

Со временем узкий проход среди растений сменился просторной водной гладью. Иронично: закрытость и зависимость оказались в светлом, тесном доме и на старом пирсе, а не в этой тихой, ровной воде, по которой я теперь плыл.

Я плыл три часа. За это время сменились почти все возможные пейзажи. На приморье опустился густой мрак, сквозь который я всё так же вяло пробирался. Весло набрало с полтонны тины, и, сбросив её, я ступил на сушу.

Мои кости пронзила дрожь, какую я никогда раньше не испытывал. Она пробила меня насквозь своими холодными прикосновениями, и от спазмов я упал на илистую землю. На лице была грязь и конденсат от тумана, но я был счастлив. Город передо мной был тёмный и безлюдный, но я был счастлив. В моём распоряжении была моя жизнь. Свобода. Я почувствовал её приближение через эти спазмы.

Спустя месяцы жизни в этом гиблом городе без людей я понял, что свободу найти почти невозможно. Даже в самом грязном, ущербном и страшном месте тебя настигнут система, обязательства, долги. Ты с рождения должен всем, и это в корне неверно, но с этим ничего не поделать.

Однако эстетика тёмной, илистой местности, судороги в ногах и сексуальное чувство по всему телу дали мне свободу мысли. Я нашёл свою свободу здесь, как могут найти её все — стоит только захотеть. И выражается она не в возможности вести себя как угодно, а во внутреннем умиротворении, которое можно обрести, лишь следуя зову сердца.