Общежитие №3 знало Елену Ивановну как добрую, почти святую женщину. Она пекла пирожки с капустой и яйцами, угощала студентов, подкладывала еду тем, у кого не было денег, и даже сквозь зубы пропускала после комендантского часа тех, кто загулял. Все любили её, а она всех — даже пьяниц и хулиганов.

Но её сына, Егора, никто не понимал.

Он жил в общежитии бесплатно — по блату, конечно. Мать закрывала глаза на его выходки, но в последнее время даже она, казалось, переставала терпеть. Егор не делал ничего особенного: не воровал, не дрался, даже не буянил. Он просто ссал в раковину.

Сначала это было в душевой. Ребята просыпались, шли умываться — а там вонь, жёлтые разводы. Кто-то пытался отмыть, но Егор возвращался и наливал свежей порции. Его ругали, угрожали, но он лишь пожимал плечами: «Ну пописал, бывает».

Потом он перешёл на кухню.

В тот вечер общежитие гудело как растревоженный улей. В раковине лежала гора посуды — студенты готовились к завтраку. А среди тарелок, прямо на чью-то чашку, Егор оставил свой «подарок».

— Ты совсем охренел?! — зашипел на него сосед по комнате, Витя.

— Мне мама разрешает.

Елена Ивановна в тот вечер плакала в своей каморке. Она не ругала его, не кричала. Просто закрыла лицо руками и повторяла:

— За что? За что? 

Наутро Егора нашли в душевой. Он висел на самодельной петле из полотенца, лицо было синим. В раковине под ним — аккуратная лужица.

Ребята молча вызвали милицию, убрали тело. А Елена Ивановна, как ни в чём не бывало, поставила на стол свежие пирожки.

— Кушайте, родные, — прошептала она.

Никто не притронулся к еде. Но запах сдобы смешивался с запахом моющего средства, которым оттирали пол.