Зовут меня Вованыч Шмыга, расскажу, как я лишился анальной девственности.

Дело было в деревне, где мне довелось довольно долго гостить. Туалет там, естественно, был на улице, передового типа — сортир. Он был у каждого дома, а ещё в деревне стоял общественный, чтобы можно было справить нужду, ни к кому не забегая. Обычный, вокзального типа, с одной лампочкой и двумя очками.

Началось всё с того, что ударили морозы. Особо сильные для моего изнеженного городского тельца. Градусов этак в тридцать. И держались они больше недели.

Так вот, лез я через сугробы и вдруг захотел посрать. Причём сильно так — сказывались съеденные накануне пирожки, присланные по почте. Я попытался было осторожно стравить газ, чтобы уменьшить давление на главный клапан, но в итоге чуть не серанул в штаны. Отложить говногеддон не удалось, даже наоборот — я его ускорил.

Времени оставалось только на что-то одно: либо рискнуть и побежать к ближайшему дому с просьбой посрать, либо рвануть изо всех сил к общественному толчку и облегчиться там.

Уличный сортир я не любил: там не было бумаги, было грязно, и там можно было наткнуться на срущего деревенского альфу, который с удовольствием макнул бы городского сыча в свеженькое говно. Но я подумал, что переться через всю деревню с полными штанами поноса мне всё же хочется ещё меньше.

Вбежав в сортир, я судорожно начал снимать тулуп. Умение срать, не снимая свитера, я уже освоил на таком-то ебуне, но срать в тулупе не умел. Тем временем армия Гондора-Говнолдора пошла на приступ моих чёрных врат, вынуждая меня полностью сосредоточиться на сдерживании их массированного удара. И тут я совершил страшную ошибку — потерял бдительность.

В тёплое время года какашки местных жителей просто падали в трёхметровую яму и благополучно растекались внизу вместе со своими товарками. Зимой же, во время холодов, покаки двухметровых тугосерь попросту не успевали это сделать и замерзали чуть ли не на лету, образуя твёрдый говняной сталагмит.

Именно на такой я и насадился своим совсем недавно невинным очком, подскользнувшись на луже замерзшей мочи. Что было дальше, можно догадаться: я обосрался, не слезая с позорного столба.

В эту же секунду я услышал скрип шагов, и в толчок зашёл местный автомеханик Николай. Увидев его, я сделал нейтральное лицо, тщетно пытаясь вытереть слёзы с заплаканного ебала. Это было непросто, потому что мои трясущиеся ноги продолжали разъезжаться, в результате чего жопа всё глубже насаживалась на шест. В какой-то момент я чуть не потерял сознание, поэтому не помню, что именно говорил Николай, вроде бы что-то вроде «Ну что, Вовка, нормально срется?», но я не уверен. Он ещё немного побалагурил, потом поссал и, с трудом запихнув в штаны свой елдак, съебал в закат.

К этому моменту мои ноги ослабли настолько, что я уже не мог подняться из орлиной позы. Пришлось сначала перекатиться на четвереньки и только потом кое-как встать. С трудом поднявшись, я накинул тулуп и, еле переставляя ноги, поплёлся домой, даже не подтерев жопу.

Больше я в деревню не ездил, но моя тётка говорит, что там до сих пор рассказывают про Окровавленного Столба Говна, после чего ехидно косится на меня.