Будучи ещё маленьким пиздюком, я спросил у родителей, откуда берутся дети. Пьяный батя начал орать, что для этого надо выебать какую-нибудь самку, за что получил по харе от матери и был отправлен спать. «Не слушай его, сынок. Дети появляются по-разному: некоторых приносит аист, а вот тебя, например, нашли в капусте». После этих слов я отправился на бабкин огород и усыновил огромную гусеницу, которую нашёл на капусте. Я назвал его Георгий — мне почему-то показалось, что это мальчик, а я всегда хотел сына. С первых дней его появления в моей жизни я влюбился в этого зеленого засранца, несмотря на то что он обгадил мне всю комнату. Пришлось мазать его и говорить родителям, что маленькие круглые каки принадлежат мне. Регулярно я выгуливал его в парке, люди смотрели на меня как на ебанутого, увидев в моей коляске огромную и жирную гусеницу на кочане капусты. А мне было похуй, я был счастлив. Малыш рос не по дням, а по часам. Он сжирал по три кочана капусты в день, благо на бабкином огороде и...
— Знаешь… — начал он, глядя в угол, куда тусклая керосиновая лампа не доставала ни светом, ни смыслом, — я давно понял: человек не рождается человеком. Он рождается куском мяса, которое орёт, ссыт, жрёт и страдает. А человеком он становится только тогда, когда осознаёт, что кругом — говно. Всё — говно. Жизнь — говно, надежда — говно, любовь — говно, даже твоя великая, сияющая правда — тоже, прости, замешана на фекалиях.
Ты ведь чувствуешь этот запах, да? Этот мерзкий, тягучий, липкий душок, который просачивается сквозь стены, слова, молитвы. Он не уходит. Он живёт. В каждом решении, в каждом акте добродетели, в каждом «благое утро» — везде он. Запах говна. Натурального, человечьего. Он — эссенция бытия. Он — то, что остаётся после всех высоких слов и всех низких поступков.
Помнишь, как ты говорил про войну? Про подвиг? Про честь? Ах, как ты это возвышенно излагал, как сверкали твои глаза, как мурашки ползли по спине от твоей убедительности… А потом — штурм. Двенадцать часов говнища — не метафорического, нет, самого настоящего. По колено, по грудь, по самую глотку. И всё ради чего? Ради высоты, которую уже заняли... наши же. Или не заняли — к черту, кто теперь вспомнит?
Я поднялся. Никого. Только пустота, обрывки ткани, пара сапог и… этот аромат. Густой, въедливый, он словно смеялся надо мной. Я стоял на высоте, весь в дерьме — буквально и метафизически — и думал: вот она, суть человечества. Говно и амбиции. И всё, что между ними, — ложь.
Ты спрашиваешь, почему я больше не молюсь, почему не надеюсь, не мечтаю? Потому что всё это — попытка забыть этот запах. А он — истинный. Он — неотъемлемый. Его нельзя игнорировать, только принять. Только стоять, по уши в дерьме, и осознавать: это и есть свобода. Когда ты не обманываешь себя.
— А если когда-нибудь война закончится? — спросил ты, помнится, с жалобной наивностью.
Милый мой… она не закончится никогда. Война — это не фронт, не окопы, не автоматы. Война — это то, что внутри. Между иллюзией и реальностью. Между человеком и его собственным ничтожеством. Между попыткой жить и способностью умереть не обосравшись.
Так что, нюхай, сынок. Привыкай. Потому что пока ты чувствуешь — ты жив. А когда перестанешь — значит, ты стал частью этого запаха.
Комментарии
Отправить комментарий