Творится какая-то хуйня. Сидел за пекой, никого не трогал, и слышу из гостиной какой-то шум. Как будто что-то пизданулось. Ну, я подумал: хуй с ним — кот куролесит. И потом как понеслось, блять. По звукам казалось, что там сейчас «куролесит» уже нихуя не мой кот, а какой-нибудь бухой Чак Норрис, врагов ищет. Стук, бабах, хуяк, топот. Сижу охуел. В оцепенении. Пальцем не пошевелить. Пытаюсь найти в голове хоть одну более-менее адекватную мысль, но приходит только нихуя. Невозможно думать в такой обстановке, блять! Проходит время. Я, кажись, немного пришёл в себя и понял, что пора действовать. Меж тем, похоже, стихло. Глаз с дверного проёма не свожу. Тянусь к мобиле. Только, блять, нащупал её, как вижу кота, который выползает из кухни — тоже в ахуевозе. Сердце в пятки нахуй, рука застыла. Секунды три смотрим друг на друга, и я слепо буквально выхватываю у стола телефон — и сразу слышу, как топот не одной пары ног начал движение ко мне. Да с такой же, бля, скоростью. Нихуя не человеческой...
— Знаешь… — начал он, глядя в угол, куда тусклая керосиновая лампа не доставала ни светом, ни смыслом, — я давно понял: человек не рождается человеком. Он рождается куском мяса, которое орёт, ссыт, жрёт и страдает. А человеком он становится только тогда, когда осознаёт, что кругом — говно. Всё — говно. Жизнь — говно, надежда — говно, любовь — говно, даже твоя великая, сияющая правда — тоже, прости, замешана на фекалиях.
Ты ведь чувствуешь этот запах, да? Этот мерзкий, тягучий, липкий душок, который просачивается сквозь стены, слова, молитвы. Он не уходит. Он живёт. В каждом решении, в каждом акте добродетели, в каждом «благое утро» — везде он. Запах говна. Натурального, человечьего. Он — эссенция бытия. Он — то, что остаётся после всех высоких слов и всех низких поступков.
Помнишь, как ты говорил про войну? Про подвиг? Про честь? Ах, как ты это возвышенно излагал, как сверкали твои глаза, как мурашки ползли по спине от твоей убедительности… А потом — штурм. Двенадцать часов говнища — не метафорического, нет, самого настоящего. По колено, по грудь, по самую глотку. И всё ради чего? Ради высоты, которую уже заняли... наши же. Или не заняли — к черту, кто теперь вспомнит?
Я поднялся. Никого. Только пустота, обрывки ткани, пара сапог и… этот аромат. Густой, въедливый, он словно смеялся надо мной. Я стоял на высоте, весь в дерьме — буквально и метафизически — и думал: вот она, суть человечества. Говно и амбиции. И всё, что между ними, — ложь.
Ты спрашиваешь, почему я больше не молюсь, почему не надеюсь, не мечтаю? Потому что всё это — попытка забыть этот запах. А он — истинный. Он — неотъемлемый. Его нельзя игнорировать, только принять. Только стоять, по уши в дерьме, и осознавать: это и есть свобода. Когда ты не обманываешь себя.
— А если когда-нибудь война закончится? — спросил ты, помнится, с жалобной наивностью.
Милый мой… она не закончится никогда. Война — это не фронт, не окопы, не автоматы. Война — это то, что внутри. Между иллюзией и реальностью. Между человеком и его собственным ничтожеством. Между попыткой жить и способностью умереть не обосравшись.
Так что, нюхай, сынок. Привыкай. Потому что пока ты чувствуешь — ты жив. А когда перестанешь — значит, ты стал частью этого запаха.
Комментарии
Отправить комментарий