КЛЕЩИ ВЫБИРАЮТ ЖЕРТВ С ВКЛЮЧЁННЫМ VPN

Я отнюдь не уверен, что кучу собачьего дерьма прямо рядом с ванной в коридоре я заметил первым, когда вставал в туалет часов в семь.

Мысли у меня были примерно такие: как хорошо, сегодня воскресенье. Вот я проснулся, но мне не надо вставать по крайней мере до одиннадцати. Я аккуратно обойду эту кучу, доплетусь до своей кровати, плюхнусь под одеяло, а когда встану, все уже будут на ногах, и куча, конечно, исчезнет.

Второй раз я проснулся часов в десять. Вспомнил опять, что воскресенье, что жена уехала вчера в Питер, поэтому завтрака, скорее всего, ещё нет. Уже хотел встать и начать делать зарядку, но как-то совсем незаметно опять заснул.

Ещё примерно через час я в очередной раз открыл дверь в коридор, услышал голоса своих детей Саши и Маши на кухне и с удивлением увидел следующую картину: куча, которая лежала ночью возле двери в ванну, не исчезла, а несколько распределилась по коридору.

Я сразу принял очень возмущённый вид и весьма педагогично начал говорить Саше и Маше, что они уже большие девочки и что мы купили собаку только потому, что они очень просили и мечтали за ней ухаживать. Из всего этого они должны были понять, как я возмущён. Говорил я очень строго и даже поставил срок выполнения задания: десять минут. То есть через десять минут в коридоре должно быть абсолютно чисто.

После этого я закрыл дверь к себе в комнату, давая понять, что торг здесь неуместен, лёг в постель и стал ждать, когда можно будет пройти через коридор в ванную. Судя по звукам, было трудно определить, как за дверью развиваются события. На всякий случай я солидно выдерживал паузу.

И тут вдруг открылась входная дверь. По голосу я сразу понял, кто пришёл. Это была моя тёща Лидия Петровна. Она именно пришла, а не приехала, потому что мы живём на одной лестничной клетке и вместе воспитываем детей.

Моё положение было выигрышным: я слышал всё, что происходит за моей дверью, а сам находился как бы вне создавшейся проблемы.

Как оказалось, бабушка тоже решила использовать ситуацию в воспитательных целях. Она сказала: «Ну-ка живо убирайте говно!» И добавила: «Прости, Господи». Я всё это слышал и ждал, что же ответят Саша и Маша, чтобы понять, когда я смогу пройти в ванную.

— Зачем, не понимаю, мать завела собаку, когда такое! Такое! Вообще иди, иди отсюда, — говорила она, видимо, чтобы Криста, наша общая собака, ушла из коридора.

Когда тёща говорила «мать», она, конечно, имела в виду не свою мать, которую я никогда не видел, а мою жену и свою дочку, которая сейчас была в Петербурге. Она уехала, потому что чувствовала, что ей надо куда-то уехать.

— Почему ты трёшь газетой? — уже в голос кричала тёща, и в её тоне слышалось негодование. — Сейчас встанет папа и очень расстроится, — почему-то сказала она, и я тут же закрыл глаза.

Слава богу, открыть дверь никто не порывался. Тут надо заметить, что так как-то повелось в нашей семье, именно от нашей мамы: если человек спит, то это святое. Сколько бы ни было времени, раз он спит, значит, он не выспался. Так, по крайней мере, она говорит. А раз у человека закрыты глаза, значит, он спит, ничего не видит и не слышит, что творится.

— Как же вы могли допустить до этого? — вопрошала Лидия Петровна. — Я никогда не поверю, что вы этого не заметили. Вы же будущие женщины! Да что ты возишь, что ты возишь? Нужно взять мокрую тряпку, а лучше принести таз с тёплой водой, — поучала Лидия Петровна.

— Да что ты нос воротишь, — всё больше возмущалась тёща, и я втайне надеялся, что она скажет: «А-а-а-а, иди отсюда!» — закатает рукава и начнёт всё делать как полагается, и мне не придётся вступать в этот конфликт.

Сашка, которая раньше, видимо, тоже надеялась на это, переменила тактику и вдруг заявила:

— А это не моя доля. Я свою уже убрала, и ещё я с утра ходила с Кристой на улицу.

Понять за дверью, о какой доле идёт речь, было невозможно. Видимо, Сашка давала понять, что, не сходи она вовремя на улицу с Кристой, куча была бы в два раза больше. Получалось, что её, Сашку, не ругать, а похвалить надо.

— Да-а-а, — уже тоже плаксивым от обиды голосом говорила Машка, — а я вчера за тебя посуду домыла, и свою часть я тоже уже убрала.

Интересно, думал я, все свою долю убрали, а по коридору, по всей видимости, ещё не проедешь и не пройдёшь.

После этого послышалось жалобное хныканье Машки, плеск воды, и чьи-то молодые руки начали мыть пол.

— Это не говно, это смола, — ныла Машка. — Она не оттирается.

— Что ты несёшь? — огорчалась бабушка.

— А ты сама посмотри, — хитрила Машка.

— Где не оттирается? — через минуту говорила бабушка, купившаяся на детский тактический ход. — Какая же это смола? Смола? Откуда здесь может быть смола?

— Ну не знаю, — говорила Машка.

Что при этом делала Сашка, было неясно: она молчала, а видно мне её не было.

Когда разговоры совсем стихли, я встал, прошлёпал по чистому полу в ванную, принял горячий душ, и тёща повела нас завтракать к себе. Дети быстро похватали вкусненького и убежали к телевизору, а я остался с тёщей один на один.

— А ты быстро поседел, — почему-то сказала тёща. — Мой покойный брат тоже рано поседел.

— Ты не обижайся на Ольгу, — добавила она. — Она всё дома да дома. Она, кстати, сказала тебе, где ночует?

— У Людмилы Иосифовны, — быстро ответил я.

— Да-а-а, — печально протянула тёща и вдруг, переменившись в лице, добавила: — Эх, а я в юности влюбчивая была, — и опять погрустнела. — Быстро жизнь проходит. А Ольге, конечно, надо бы идти работать. Ты не знаешь, кстати, где она с осени собирается работать? Не в сумасшедшем доме?

— Почему? — удивился я.

— Не знаю, — говорит Лидия Петровна. — Она мне сама говорила, что либо в сумасшедшем доме психологом, либо в этом хомписе — терапевтом.

— Может быть, в хосписе? — делаю предположение я.

— Точно, — говорит тёща, — в хосписе. Ты, кстати, не знаешь, что это такое?

— По-моему, это что-то типа больницы, где лежат больные раком, СПИДом…

— Не дай бог, принесёт какую заразу в дом, или внук мой Олег, — незаметно меняет тему тёща. — Гуляет всё с этой, а она живёт, между прочим, с пятнадцати лет. Прибегает вчера в комнату, чувствую, чем-то недоволен. Нашвырял, нашвырял, окно открыл и смотрит. Конечно, заболеет этим СПИДом и всю жизнь себе искалечит. Я же знаю, что вчера всю ночь у Андрея родителей не было, они дачу строят. Наш говорит: «Я с ними не сижу». А где ж тогда его стул? Стула-то в комнате нет! Да я вижу, как она с мальчиками разговаривает: наклонится так близко-близко и прямо в лицо говорит. Понятно, они все от неё голову и теряют. А у неё, кстати, здоровье никуда и характер отвратительный. Приходила тут к нему другая: такая неприятная, непромытая. «За учебником», говорит. За учебником!

— Вот ты, наверное, ведь не в школе это начал. Ну, стал мужчиной — не в школе, а в институте. В институте — это правильно. А то заберут в армию и всю жизнь искалечат. Я понимаю, раньше армия помогала мужчиной стать, а сейчас неуставные всякие отношения. Да мы и не слышали обо всём об этом при советской-то власти. Мы богато никогда не жили, но каждое лето я отдыхала: на Валдай, на Селигер ездили. Собирались, так песни пели нормальные. Я хоть комсомолкой не была, а отец мой, бывший фабрикант, к Ленину очень хорошо относился. А сейчас у них ничего святого.

— А жизнь пролетела. Быстро пролетела, — говорит тёща.

Я собираюсь к себе в квартиру. Утро без мамы закончилось, пора посылать детей в магазин.

1998 год.