— Нет, — сказал он. — Просто люди смотрят телевизор, когда им лень напрягаться и искать что-то стоящее. Дональд Уэстлейк, «Наёмники» Чемодан тяжело крякнул, откидываясь на спинку дивана. Злобно раззявленная крышка из морёного дуба была приделана к обычной свиной коже саморезами ручной работы. Их когда-то выточил одноногий токарь дядя Котрей из куска хвоста Яка — первого реактивного истребителя Советов. Опытный образец потом растащили на заднем дворе секретного завода «Имени Октября и Ноября». Пастор Шлак вскрикнул и отпрянул от тёмного нутра чемодана. Нутро было явно иностранное. Лиознова, вернувшись из поездки по ГДР, привезла именно заграничный чемодан, хотя в Лейпциге ей настойчиво подсовывали местный, почти такой же по размеру, только череповецкого производства. Благодаря резиденту КГБ Лиозновой, которая начала лысеть от избытка ума, удалось переубедить торгашей. Чемодан торжественно вручили Шлаку. Штирлиц в очередной раз ушёл в запой и сорвал съёмки, поэтому позвали хмельного...
— Нет, — сказал он. — Просто люди смотрят телевизор, когда им лень напрягаться и искать что-то стоящее. Дональд Уэстлейк, «Наёмники»
Чемодан тяжело крякнул, откидываясь на спинку дивана. Злобно раззявленная крышка из морёного дуба была приделана к обычной свиной коже саморезами ручной работы. Их когда-то выточил одноногий токарь дядя Котрей из куска хвоста Яка — первого реактивного истребителя Советов. Опытный образец потом растащили на заднем дворе секретного завода «Имени Октября и Ноября».
Пастор Шлак вскрикнул и отпрянул от тёмного нутра чемодана. Нутро было явно иностранное. Лиознова, вернувшись из поездки по ГДР, привезла именно заграничный чемодан, хотя в Лейпциге ей настойчиво подсовывали местный, почти такой же по размеру, только череповецкого производства.
Благодаря резиденту КГБ Лиозновой, которая начала лысеть от избытка ума, удалось переубедить торгашей. Чемодан торжественно вручили Шлаку. Штирлиц в очередной раз ушёл в запой и сорвал съёмки, поэтому позвали хмельного Бурляева. Тот, увлечённый потной Андрейченко, перекинул дело на Лёнчика — великого, как сам Грибов. Судьба Лёнчика напоминала жизнь папы Карло и Хамзы одновременно: никто из зрителей толком не знал, как его зовут. С Джузеппе была похожая история.
Лишь спустя тридцать лет из телевизора я узнал, что это был великий Катин-Ярцев — будущий дед певицы из «Тату» и основатель знаменитого подмосковного кабака «Яр».
А пока из чемодана медленно выбирался предатель Клаус.
— Ты кто? — дрожащим голосом спросил пастор Шлак.
— Солжа знаю, — начал каяться Шлак, тряся гривой. — Буковского, Делоне, даже Славу КПСС знаю. А Кара-Мурзу — нет.
— А Верзилова? — кошмарно вопросил писатель, полностью вылезая из чемодана. — Кальмара? Прохора? Круга? Ты коммунист?
— Я конченый мудень, — скромно ответил пастор Шлак. — Если просто слушаю тебя, гад. А если ещё и знаю всех этих перечисленных пидарасов — то трижды мудак.
— Га! — торжествующе заорал Быков и вгрызся пастору в горб.
И тут из запоя вернулся Лев Дуров. В халате с павлинами, с «Парабеллумом» в кармане. Он молча расстрелял всех присутствующих, а потом застрелился сам. И это было правильно. Потому что то, что навязывали за железным занавесом, сейчас, когда можно свободно смотреть Барбару Стейнвик, Эдварда Дж. Робинсона и Мэри Пикфорд, пересматривать уже совсем не хочется.
Комментарии
Отправить комментарий