Жил у нас пацанёнок во дворе. Сирота-беспризорник. Лысенький, худенький, чумазый. Ютился в подвале, жрал всякую хуйню, нюхал клей, растворители, сливал бензин из машин и потом страстно им нанюхивался. Держался один, в компаниях прочих беспризорников, которых было тогда полно, замечен не был. При близком знакомстве с этим индивидом мы распознали глубину его натуры и выгнали со двора палками и камнями.

Дело было так. Нам тогда лет по десять-двенадцать было, шатались по двору, баклуши били. Тут слышим, кто-то зовёт нас высоким голосом:

— Пацаны, пацаны!

Оборачиваемся на источник шума, а там он сидит на земле, ноги растопырил, зачерпывает пальцем сметану из банки и уплетает.

— Че? — отозвался я за всех.

— Дайте денег немного, а? — вкрадчиво начал он.

— Не, не дадим, ты их не заработал, — ответил я, как меня научила мать да бабушка.

— Ну так я заработать могу, — улыбнулся он. — Знаешь, как сосать умею? Все знают, никто так не может.

В доказательство он пошерудил пальцем в банке, обмазал его сметаной и стал призывно помещать его в рот, похотливо облизывая и причмокивая, как бы намекая, что на это может быть совсем не палец. Затем широко открыл рот, засунул туда ладонь лодочкой и задвигал, изображая своим мычанием стоны.

У меня задымилось. Сразу вспомнились порнушные вкладыши, пошлые журнальчики и карты с изображёнными на них сексуальными сценами. Слово за слово, хуем по столу, решили с пацанами всё-таки уважить несчастного, дать ему денег. Насобирали на четверых двадцать рублей. Убеждая себя, что мы поступаем высокоморально, выручая нуждающегося, важно цитируя изречение Платона про рыбу и удочку, мы пошли к нему в подвал. Там мы на камень-ножницы-бумага разбились на очереди, мне выпало быть третьим.

Пока я ждал своей очереди, я думал о своей пропащей душе, мол, сейчас иду совершать содомский грех, причём по собственной воле. Воспитывался я религиозной бабкой, поэтому мне сразу стало страшно за то, что я падаю в объятья сатаны, поддаваясь его бесам.

Пацаны выходили довольные, сходились на мнении, что деньги вложили правильно. Настала моя очередь. Мой нижний мозг уверенно одержал победу над богобоязнью, я прочитал «Отче наш» и зашёл в его каморку. Он там развалился на каких-то грязных «освободителях», дублёнках. Облизывался сидел. Я подошёл к нему, спустил портки и внезапно словил вялого.

— Ты че, импотент? — бросил он мне, присаживаясь на коленки.

— Не, ты че, какой импотент, просто ты его в рот возьми, он встанет.

Он не заставил себя долго ждать, обхватил губами и засосал. Бля, как же было классно! Во рту было мягко и тепло, сыро и скользко, язык шерудил по всему члену, забирался под не открывшуюся тогда крайнюю плоть. Слюна стекала по моим яйцам, подвал наполняли ритмичные хлюпанья. Было очень приятно, но мысль о том, что мне это делает пацан, не давало мне возможности отдаться наслаждению.

Вдруг я решил опустить глаза вниз. Смотрю, а он затолкал руку в штаны и энергично трёт себя там.

— Ты неправильно дрочишь, — с видом знатока сказал я.

Он оторвался, сглотнул слюну.

— Так у меня ж секель!

— Так ты че, баба? — удивился я.

— Ну не мужик же вам сосать будет, — отозвалась она и принялась за дело.

От потрясения я не мог кончить.

— Ты че не кончаешь?

— Это как? — тупнул я.

— Это как будто ты ссышь, только не ссышь, — заключила она.

Чтобы не прослыть профаном, я сделал вид, что всё понял, начал тужиться. Немного поссал ей в рот, отодвинулся, напялил портки и под ремарку: «У тебя конча невкусная!» — выбежал к пацанам и поведал им страшную новость — мы общались с бабой.

Единогласно было принято решение отпиздить её камнями и палкой, как шлюху. Приговор был приведён в исполнение немедленно, деньги отобрали, она съебалась.

К слову, господь бог нас тогда наказал. У тех, кто имел сношения с этой прелестницей, по члену полезли пупырья и было больно ссать. По двору мы потом ходили, не присаживаясь, — настолько сильной мы получили пизды, когда рассказали родителям о случившемся, чтобы они вылечили наш недуг.