Творится какая-то хуйня. Сидел за пекой, никого не трогал, и слышу из гостиной какой-то шум. Как будто что-то пизданулось. Ну, я подумал: хуй с ним — кот куролесит. И потом как понеслось, блять. По звукам казалось, что там сейчас «куролесит» уже нихуя не мой кот, а какой-нибудь бухой Чак Норрис, врагов ищет. Стук, бабах, хуяк, топот. Сижу охуел. В оцепенении. Пальцем не пошевелить. Пытаюсь найти в голове хоть одну более-менее адекватную мысль, но приходит только нихуя. Невозможно думать в такой обстановке, блять! Проходит время. Я, кажись, немного пришёл в себя и понял, что пора действовать. Меж тем, похоже, стихло. Глаз с дверного проёма не свожу. Тянусь к мобиле. Только, блять, нащупал её, как вижу кота, который выползает из кухни — тоже в ахуевозе. Сердце в пятки нахуй, рука застыла. Секунды три смотрим друг на друга, и я слепо буквально выхватываю у стола телефон — и сразу слышу, как топот не одной пары ног начал движение ко мне. Да с такой же, бля, скоростью. Нихуя не человеческой...
Всё началось с обычного понедельника. Пахло дешёвым хлоркой вымытым полом, разбавленным гормонами семиклассников и легкой примесью разлагающейся надежды. Класс сидел в полудрёме после контрольной по алгебре, когда к нам вломился он — Палыч, наш учитель труда, а по совместительству — ветеран Афгана, алконавт пятого уровня и обладатель самого мощного кулака на правобережье.
Палыч был в говно. Даже не в ноль, а где-то в минус третьей степени промилле. Его взгляд блуждал, как в 84-м по Кабулу, руки тряслись от ПТСР или от похмела — кто ж разберёт. А тут мы, гении интриги, вбросили идею:
— Палыч, а ты знаешь, что у нас в классе цыганёнок?
— А?..
— Так он не просто цыган. Он... РЕБЁНОК ДУШМАНОВ.
— ...Кхе... мать... Погоди, чё?!
Глаза Палыча налились кровью, как вьетнамские реки в американской пропаганде. Он замер, как Рэмбо перед залётом в деревню, и хрипло выдал:
— Ты хочешь сказать, что вы все это время прятали душманёнка в моём классе?! У меня, в МОЁМ КЛАССЕ, сука! Где я резал фанеру с пацанами под «Сектор Газа»!
С этого момента всё пошло по нарастающей. Палыч потребовал указать «объект». Мы, моральные уроды с фантазией, тыкнули в Витьку Миронова — обычного цыганёнка с уклоном в поэзию и кражу пеналов. Он носил серьгу, слушал «Гопника на максималках» и обожал рассказывать, как его прадедушка на коне обманул НКВД.
Палыч встал. Как в том самом Афгане, когда пошёл в атаку с монтировкой и молитвой. Только теперь вместо мины была партa, а вместо духа — Витька, вцепившийся в дневник, как в священный Коран.
— За пацанов, за СССР, за мою Татьяну, которую я оставил в Бухаре в 1985, — прорычал Палыч, хватая деревянный молоток (по совместительству символ бессмысленного труда и неясной мести).
Витька заорал. Остальной класс — тоже. Кто-то достал телефон, но Палыч выбил его ударом, который в спецназе назывался «пьяная вертушка смерти». Сам он, кстати, потом утверждал, что не бил — «просто показал, как надо гвозди забивать по-афгански».
Разумеется, всё это закончилось быстро. Палыча скрутили охранники, плачущую директрису отпаивали корвалолом, а Витька, окрылённый славой жертвы режима, стал в школе почти как Иисус — только с акцентом и тягой к стыренным калькуляторам.
Позже мы узнали, что Палыча не уволили. Его перевели в кадетский корпус «Патриот», где он теперь учит детей собирать табуретки и ненавидеть ЦРУ.
А мы? Мы так и остались моральными уродами. Потому что кто ещё может разыграть пьяного ветерана Афгана, заставив его поверить, что цыганёнок — это подосланный душман?
История, конечно, выдуманная. Но если ты хоть раз учился в русской школе — ты знаешь, что она страшно реалистична.
Комментарии
Отправить комментарий