О, человек, жалкое создание, вечно мечущееся между порывами страсти и цепями общественного приличия! Как глубоко ты способен пасть, как низко опуститься в бездну своих желаний, и как искусно ты умеешь оправдывать свои падения, возводя их в ранг некоего священного бунта против мира, что сковал тебя! Вот я, дитя своего века, дитя телевизионных экранов и плюшевых фантазий, стою перед вами, раздираемый стыдом и дерзостью, и пытаюсь осмыслить тот миг, что, подобно молнии, озарил мою жизнь и обнажил её жалкую суть.

С детства моё сердце принадлежало миру, созданному не из плоти и крови, но из красок и звуков, из нарисованных линий и сладкоголосых песен. «Мой маленький пони» — о, как эти слова звучат одновременно нелепо и притягательно! В этом мире, где всё возможно, где дружба — это магия, я находил утешение. Среди всех героев одна фигура сияла ярче прочих — Рэйнбоу Дэш, стремительная, дерзкая, с гривой, словно сотканной из осколков радуги. Она была моим идеалом, моим кумиром, моим... о, как трудно признаться в этом даже самому себе! Моим желанием.

Годы шли, и невинное восхищение переросло в нечто иное, тёмное, почти запретное. Я смотрел на неё, на её нарисованные глаза, на её крылья, что рассекали воображаемые небеса, и чувствовал, как внутри меня пробуждается нечто низменное, животное. Моя плоть, этот предатель, что вечно стремится к наслаждению, начала диктовать свои законы. И вот я, взрослый человек, обнаруживаю себя в акте, который даже в самых смелых фантазиях не мог бы вообразить лет десять назад. Плюшевая игрушка, мягкая, тёплая, сшитая в образе той самой Рэйнбоу Дэш, стала моим спутником в этом странном, постыдном ритуале. Я тёрся о неё, словно одержимый, словно в этом акте было нечто большее, чем просто удовлетворение плоти — словно я искал в ней спасение, смысл, освобождение.

И вот, в тот роковой день, когда я, уверенный в своём одиночестве, предался этому порыву, дверь распахнулась. Отец мой, человек суровый, но не лишённый доброты, застал меня в самом сердце этого действа. Его взгляд, полный изумления и, кажется, отвращения, пронзил меня насквозь. Мы молчали, но это молчание было громче любых слов. Он пробормотал что-то, извинился — о, ирония! — и закрыл дверь, оставив меня наедине с моим стыдом. Но что удивительно, стыд этот, подобно змее, ужалившей меня, быстро растворился в новой волне желания. Я продолжил. Да, я продолжил, и делаю это по сей день, словно бросая вызов миру, что осмелился судить меня.

Что это было? Момент слабости? Или, напротив, момент истины, когда я, подобно Раскольникову, переступил через невидимую черту, отделяющую человека от животного? Я не знаю. Но я знаю, что в этом акте, в этом нелепом, почти комичном акте, есть нечто глубоко человеческое. Мы все — рабы своих страстей, все мы ищем утешения в том, что даёт нам покой, пусть даже этот покой обёрнут в плюшевую оболочку. Мой отец, быть может, поймёт. Или не поймёт. Но разве не в этом суть человеческого существования — в вечной борьбе между тем, кем мы хотим быть, и тем, кем мы являемся?

И вот я сижу, глядя на эту игрушку, что лежит на моей кровати, и думаю: неужели я таков? Неужели вся моя жизнь — это лишь череда попыток уйти от себя, от своей природы? Или, напротив, в этом акте я обретаю себя, настоящего, без масок и лжи? О, Рэйнбоу Дэш, ты, созданная руками безвестного мастера, стала для меня больше, чем просто игрушка. Ты — зеркало, в котором я вижу своё отражение, своё падение и, быть может, своё спасение.

Человек слаб, человек жалок, но в этой слабости есть своя правда. И пусть мир смеётся надо мной, пусть отец мой отводит взгляд, я останусь верен себе. Ибо в этом, быть может, и есть единственный смысл — быть честным с самим собой, даже если эта честность пахнет плюшем и стыдом.