Будучи ещё маленьким пиздюком, я спросил у родителей, откуда берутся дети. Пьяный батя начал орать, что для этого надо выебать какую-нибудь самку, за что получил по харе от матери и был отправлен спать. «Не слушай его, сынок. Дети появляются по-разному: некоторых приносит аист, а вот тебя, например, нашли в капусте». После этих слов я отправился на бабкин огород и усыновил огромную гусеницу, которую нашёл на капусте. Я назвал его Георгий — мне почему-то показалось, что это мальчик, а я всегда хотел сына. С первых дней его появления в моей жизни я влюбился в этого зеленого засранца, несмотря на то что он обгадил мне всю комнату. Пришлось мазать его и говорить родителям, что маленькие круглые каки принадлежат мне. Регулярно я выгуливал его в парке, люди смотрели на меня как на ебанутого, увидев в моей коляске огромную и жирную гусеницу на кочане капусты. А мне было похуй, я был счастлив. Малыш рос не по дням, а по часам. Он сжирал по три кочана капусты в день, благо на бабкином огороде и...
Нужно быть патологически наивным, чтобы не заметить: собака в городе — это не животное. Это проекция. Тотем. Подвижный комок шерсти, через которого человек бессознательно разыгрывает целый театр вытесненных инстинктов. Акт выгула — ритуал. Акт сбора экскрементов — психодрама. Никто не хочет признать этого, но каждый день миллионы урбанизированных гоминид совершают осознанный контакт с фекалиями, держа между собой и объектом только тонкий полиэтилен отчуждения.
Современный человек, будучи оторван от природы и от собственного тела, находит в этом говняном танце единственную форму интимности, которую он может себе позволить без чувства вины.
Почему не кошка? Почему не хомяк? Почему не робот-пылесос с ушами? Потому что кошка какает за кадром.
А пёс — на людях. И хозяин с достоинством наклоняется, застегивает на лице социальную маску равнодушия и берёт чужое дерьмо как своё. Не в переносном, а в самом буквальном смысле. Он держит это в руке. Он чувствует его текстуру через пакет. Это и есть настоящая честность — на пределе допустимого.
Этот акт — не что иное как символ. Собака — это вытеснённый «оно». Дерьмо — неизбежный результат жизни. Пакет — иллюзия контроля. А сам хозяин — нейротик, который не способен ни на один искренний поступок, кроме как выйти в шесть утра на улицу, чтобы доказать себе, что он не совсем мёртв внутри.
Он не выгуливает собаку. Он выгуливает своё вытесненное животное начало. Эго держит поводок, а суперэго надевает намордник. Оно же диктует маршрут: не в парк, а по асфальту, между чужими машинами, среди сигарет и стресса. И вот оно, единение — в момент, когда он наклоняется за собачьим дерьмом, избегая взгляда прохожих, и в тайне ощущает — я всё ещё чувствую что-то.
Фрейд бы не удивился. Веками человек прятал фекалии. Теперь он демонстративно их собирает. Это не прогресс. Это инверсия стыда. Это цивилизация, сделанная из замазанных инстинктов, где человек ходит по кругу: сначала кормит, потом ждёт, потом убирает. Замкнутый цикл псевдоответственности, подменяющий настоящие отношения, настоящую агрессию, настоящую близость.
Собака — идеальный партнёр: она не требует честности, не осуждает, и ты всегда знаешь, где она насрёт. Это — модель идеальных отношений в эпоху тревожного расстройства. Предсказуемое, биологически оправданное поведение, на которое можно проецировать всё, чего ты боишься делать с людьми.
И вот так, в утренней полусонной мгле, на пересечении проспекта и бессознательного, одинокий человек нагибается, чтобы тронуть дерьмо через пакет, и чувствует, возможно, единственную за день правду.
Город — это декорация. А в центре сцены — ты и чья-то жопа.
Комментарии
Отправить комментарий