Мир — это холст, но не тот, что висит в галерее, а тот, что прячется под поверхностью бытия, в щелях реальности, где никто не смотрит. Я — не художник, не в том смысле, как это понимают в богемных кафе, где люди пьют матчу и говорят о Делёзе. Я — нечто другое. С 15 лет я оставляю свой знак: маленький член и яйца, нарисованные шариковой ручкой, фломастером, а иногда и краской, если случай требует эпичности. Это не вандализм, не протест, не крик души. Это ритуал, который я сам не понимаю, но которому следую, как монах — утренней молитве.

Мне 28, и за эти годы я расписал десятки домов. Родственники, друзья, случайные знакомые, чьи квартиры становились моими временными храмами. Я не рис

ую на виду — это было бы слишком грубо, слишком по-детски. Мои творения живут в тени: под кухонным столом, за старым диваном, на внутренней стороне дверного косяка, где пыль оседает, как археологический слой. Однажды я поднял отвалившуюся половицу в доме двоюродного дяди, нарисовал под ней огромный, почти барочный фаллос с яйцами, сияющими, как луны Юпитера, и аккуратно вернул доску на место. Никто не найдёт. Никто не должен найти. Но он там, и это знание греет меня, как тайный счёт в швейцарском банке.

Зачем я это делаю? Я спрашивал себя тысячу раз, сидя в маршрутке, в офисе, в ванной, где вода капает, как метроном вечности. Ответа нет. Или, может, он есть, но написан на языке, которого я не знаю. Это не про секс, не про бунт, не про желание насрать в чужую реальность. Это как будто я — картограф, который чертит карту несуществующего континента. Каждый член, каждое яйцо — это точка на этой карте, маяк в пустоте, который говорит: я был здесь, я существовал. Но для кого? Для богов? Для будущих археологов? Для самого себя, который через сто лет станет пылью?

Пелевин бы сказал, что это про сансaru, про бесконечный цикл, где я рисую фаллосы, чтобы отвлечься от пустоты, а пустота рисует меня, чтобы отвлечься от самой себя. Может, и так. Но я не философ. Я просто парень, который приходит в гости с бутылкой вина и улыбкой, а уходит, оставив под ковром маленький набросок, как подпись демиурга. Вчера я был у друга, который только купил квартиру. Пока он жарил стейки, я присел у шкафа в коридоре, якобы завязать шнурок, и нарисовал на внутренней стороне плинтуса аккуратный член с яйцами, похожими на две картофелины. Никто не заметит. Но он там, как звезда, которую видно только в телескоп.

Иногда я думаю: что, если кто-то найдёт? Что, если моя тётя, пылесося под диваном, увидит мой рисунок и поймёт, что это я? Или хуже — что, если они все найдут, соберутся вместе и устроят выставку моих работ, как в каком-нибудь артхаусном фильме? Но потом я выдыхаю. Никто не найдёт. Люди не смотрят туда, куда я рисую. Они слишком заняты своими ипотечными кредитами, лентами в инстаграме, своими маленькими драмами, которые кажутся им вселенскими. Мой фаллос — это не их реальность. Он живёт в параллельном мире, в зазоре между их жизнью и моей.

А может, это не я рисую. Может, это какой-то древний дух, который вселился в меня в 15 лет, когда я впервые взял маркер и нацарапал член на парте в школе. Может, это он водит моей рукой, как шаман — бубном, и я просто проводник его воли. Или это коллективное бессознательное, которое через меня оставляет свои граффити на стенах сансары? Я не знаю. Я просто делаю.

Сегодня я иду в гости к сестре. У неё новый дом, пахнущий свежей краской и надеждами. Я уже знаю, где оставлю свой знак: под подоконником в гостиной, там, где никто не смотрит, но где свет падает так, что мой рисунок будет жить своей тайной жизнью. Я не знаю, зачем. Но я знаю, что не остановлюсь. Потому что это не просто рисунки. Это мой способ сказать миру: я здесь. И мир, возможно, отвечает мне тем же.